Глава №22

Таксист был из парка Игоря, но водитель пассажира не узнал. Это Игоря обрадовало. Все-таки прав был Вадим, что заставил его преобразиться. А так бы начались вопросы, а может, и его коллег по работе уже предупредили, что, например, Игорь преступник и его нужно при поимке сдать в кутузку.

Поэтому, заговаривать с коллегой Игорь не стал и всю дорогу ехал, уткнувшись носом в окно. Благодаря всему этому, а может, и чему другому до вокзала доехали благополучно. Некоторое время позади неотступно следовала машина Вадима, но вскоре свернула и Игорь остался наедине со своими мыслями. Водитель ехал быстро и вскоре уже выскочил на стоянку вблизи вокзала. Подъехал по просьбе Игоря к центральному входу. Игорь расплатился и пошел на вокзал, на всякий случай оглядываясь, чтобы если что, либо дать деру, либо занять оборону. Ни первого, ни второго делать не пришлось.

На вокзале Игорь решительно направился к пригородным кассам, внимательно изучил расписание и выяснил, что ближайшая электричка до Гатчины отправится через полчаса минут. Интервалы в движении электропоездов составляли около сорока минут и на предыдущую Игорь уже опоздал. Но скучать ему не пришлось. Как только Игорь, отстояв в очереди, приобрел билет, зазвонил сотовый. Игорь отошел в угол, где было поменьше народу и взял трубку.

— Эй, ты где? – спросил кавказец в трубке.

— На вокзале я, — ответил Игорь, — электричка до Гатчины через полчаса. Слушай, может, я такси возьму? Быстрее буду на месте!

— Делай, как тебе сказано, — приказал кавказец, добавил, — поедешь на электричке, сядешь в последний вагон, а дальше жди звонка от меня.

Игорь не успел задать вопрос, почему он должен садится в последний вагон? Кавказец отключился. Ну, хрен с ним с кавказцем, раз так, то Игорь будет действовать по обстановке. В Гатчине выйдет, как сказали, а дальше будет видно.

Игорь медленно побродил по вокзалу. Его раздирало любопытство увидеть тех, кто его, как говорится, «пасет» от Вадима. Игорь прошелся до буфета, сходил в туалет перед дальней дорогой, посидел в зале ожидания и никого подозрительного не заметил.

Не заметил он и лиц кавказкой национальности, которые могли бы ему сунуть нож в спину и выхватить сумку, как говорил Вадим. Мысли эти вызвали неприятный холодок на позвоночнике. Игорь прижал сумку поплотнее к боку, прислонился к стене, чтобы защитить от нападения тыл и стал ожидать отправления электрички. Он опять думал о Кате и Машеньке. Где они? Живы ли? Это он, только он виноват, что втянул их в эту неприятную историю, которая неизвестно как закончится.

Объявили посадку. Игорь торопливо пошел к выходу, чтобы успеть занять в вагоне диспозицию, удобную для наблюдения за пассажирами и потенциальными преступниками. Вокзальный народ пестрой рекой хлынул к дверям, вовлекая в свой поток Игоря. И вот уже он проталкивался к выходу, сжатый со всех сторон людьми с сумками, сетками, авоськами и пакетами. Кто-то толкнул его сзади и, оглянувшись, Игорь увидел двух черноволосых мужчин, которые смотрели на него сощуренными темными глазами.

Неприятный холодок опять напомнил о себе, Игорь попытался ускорить шаги, но ничего не получилось. Он шел в толпе, которая диктовала свои законы передвижения. И вдруг что-то острое вонзилось ему в бок, как раз в то место, которое было неприкрыто бронежилетом. Игорь машинально вскрикнул, дернулся, отпрыгнул и при этом сбил с ног почтенную старушку.

Нужно было либо бежать, либо оглянуться и действовать. Сумка была еще при нем, да, похоже, и рана оказалась не смертельной. Игорь резко развернулся и увидел перед собой тщедушно мужичка со связкой тонких строительных реек. Тот испуганно моргал глазами, не ожидая, что его случайный укол возымеет такое действие.

— Извините, — пролепетал мужичок, — ей богу, я случайно. Я не хотел.

Их толкали люди, спешащие на электричку, кавказцы прошли мимо, даже не взглянув на Игоря. Старушка, которую подняли с земли два подвыпивших мужика, молча стукнула Игоря по спине своей сумкой, и нырнула в вагон. Игорю стало стыдно за свою слабость и буркнув в ответ на сетования мужика: «Да, ладно», сам прошел к последнему вагону и зашел в него.

Он занял место у окна, напротив миловидной стареющей женщины с остатками былой красоты, которые она тщательно подчеркивала яркой косметикой. Рядом с женщиной сел суровый мужчина, который, не дожидаясь отправления состава, тут же заснул и третьим присел на скамейку напротив подросток с мороженным, а рядом с Игорем его толстая мама с сумкой продуктов и пакетом хлебобулочных изделий. Последней подсела в их компанию бабушка с клюкой.

Никто из попутчиков не вызывал подозрения и Игорь успокоился. На всякий случай он оглянулся назад, чтобы обезопасить себя от удара чем-нибудь тяжелым по голове, но и сзади он не заметил никого подозрительного. Похоже было, что бандиты точно будут ждать его в Гатчине.

Электропоезд тронулся, Игорь уткнулся в окно. Взглянув на свое отражение, он испугался, потому что совсем забыл, что на его носу надеты эти дурацкие очки, а под носом приклеены не менее дурацкие усы. Сразу же очки стали запотевать, а усы нестерпимо чесаться. Но снимать камуфляж было нельзя. Так приказал Вадим.

Игорь сидел, прижав сумку к стенке и подперев ее локтем правой руки. Телефон лежал в правом кармане. Кроме звонка, в нем был включен вибратор, при сигнале телефон начинал чувствительно дергаться, так что Игорь не боялся пропустить звонок.

Ехать нужно было больше часа, и Игорь задумался о бывшей жене и дочке. Как получилось так, что они расстались? Катя от него ушла. Нет, вернее будет сказать, что ушел он, потому что оставил-то он ее в квартире ее же родителей, вместе со своей дочкой Машей, а сам посилился в общаге, где и был прописан. Практически год уже прошел с той поры. Да почти целый год. А ведь жили в семье вроде нормально, как все — не лучше и не хуже. Была у них среднестатистическая семья, как пишут в прессе.

Не было, конечно, между ними уже всепоглощающей страсти, сжигающей и волнующей сердца, учащающей пульс при взаимном прикосновении. Но, если разобраться, так ведь уже десять лет прожили, и, естественно, страсть постепенно поутихла, улеглась, закаменела, осталась только привычка быть вместе, жить ради непонятно чего. И вот эта привычка нежданно-негаданно вдруг дала трещину.

Игорь стал неожиданно для себя замечать ее недостатки, она, конечно же, его. В каждом из них неожиданно оказалось множество недостатков. Например, ее стало раздражать, что он не плотно прикрывает дверь, когда писает в туалете. Мелочь, в общем-то, но журчит громко — кому это понравится? И главное, Игорь не специально дверь не закрывал — забывал, да и все, а когда она орать начала, то и вовсе перестал эту проклятую дверь закрывать. Из вредности.

Его тоже раздражало в ней многое, например отсутствие желания интимной близости или невнимательность к его проблемам. Например, он рассказывает ей про головки цилиндра, которые у него в машине полетели, а ее это не интересует. Ну, ты жена, блин, так притворись, что тебе интересно, заглядывай мужу в рот! Так нет, откровенно не слушает! Никакой общей темы для разговоров. У нее свои дела, у него свои.

В общем, все черты характера и лица, что еще десять лет назад романтично умиляли молодых и влюбленных друг в друга Игоря и Екатерину, теперь начали раздражать и даже вводить в бешенство. Настал час «икс», и вот однажды жена Екатерина сказала Игорю:

— Слушай, а почему бы тебе самому не стирать свои носки и трусы? Мне, честно говоря, это надоело! И еще мне надоело, что ты раскидываешь их по всей квартире! А еще мне надоело, что ты не закрываешь дверь, когда...

И полилось — и так далее, и тому подобное, и в том же духе целое выступление в гневном стиле. Моноспектакль-обличение без антракта, зато с вешалкой. Хоть вешайся. Не смотря на то, что Игорь уже в то время знал от своих мудрых друзей-таксистов и из статей желтой прессы, которую регулярно почитывал в свободное от клиентов время, что когда женщина начинает затевать подобные разговоры, то, значит, знайте — пришло время бить в колокола и посыпать голову пеплом.

Но дело в том, что Игорь в то время был человеком неопытным, знаниями, полученными от друзей и из желтой прессы, пренебрег, и, как следствие, отнесся к такому заявлению жены несерьезно, бить в колокола и посыпать голову пеплом не стал, ровно, как и стирать свои носки с трусами.

А Катя их стирать перестала и поэтому накопилась огромная куча грязного белья. И вот когда Игорю уже нечего было одеть после бани, он попенял на это жене, что, мол, она пренебрегает своими супружескими обязанностями и он, де, терпеть этого не станет, то тут же и произошло «извержение Везувия». Жена сказала ему. Вернее не сказала, а яростно выкрикнула:

— Ты балласт! Толку от тебя никакого! Ты до сих пор читаешь детские книжки и смотришь мультфильмы! Я поняла, что больше не люблю тебя!

И так далее и в подобном духе целый монолог каких-то домыслов и вытянутых из глубины времен ничтожных проступков. Лживых измышлений искаженных нездоровой женской психикой! Как будто не было ничего хорошего в их жизни, а только эти мелочи, типа пожалел денег на мороженное и не подал руки из автобуса. Уже и в автобусе-то сто лет не ездили — все время на служебной машине Игоря, то бишь на такси. А книжек и подавно он совсем никаких не читал — ни детских, ни взрослых. Вот уж врет, так врет. И чего неожиданно разоралась — непонятно?

Игорь, само собой, был к такому повороту дела не готов и опешил, окаменел, как статуя сфинкса в Египте. Сидел в ванной над тазиком грязных носков и глупо улыбался, слушая домыслы о том, какой он никакой. А чего, собственно говоря, ему было еще делать? Оправдываться? Зачем? Он не считал себя плохим и в чем-то виноватым. Он работал, как проклятый в своем таксопарке, сдавал норму, и работал еще на себя, и на это уходили почти полные сутки каждого бесценного дня его жизни.

Он не успевал зарабатывать, как деньги уже тратились. И нужно было спешить срубить новую сотку, двести, триста, чтобы выжить. Нужно было пахать, пахать, пахать, чтобы как-то прокормить себя и семью. Себя и семью. Эта гонка злила его и, естественно он все чаще стал предаваться своему любимому занятию — он пил пиво. Пил его бутылками, банками, кружками.

Он пил и приходило забвение. Казалось, что все нормально и хорошо. И что страна не такая уж и хреновая. И что мы поднимемся, наведем порядок, и все будет по-русски, по православному. То бишь правильно. И тогда Игорю казалось, что он работает на хорошей работе, прилично получает, жена его тоже работает, всем довольна, ребенок их ходит в школу и все у них в семье нормально, хорошо и движется как надо. У них обычная семья, они живут, любят друг друга, проживут до глубокой старости и умрут в один день. Так казалось. Но на самом деле все было иначе.

Жена его Катя пива не пила и поэтому смотрела на все эти вышеописанные вещи по-другому. Она видела, что, например, у соседки с третьего этажа муж опрятен и чист, служит клерком в банке, носит галстук и однотонный костюм. У него машина цвета спелых слив и жена в роскошной шубке. Ее муж вежлив и начитан, у него круг общения таков, что в него входят известные питерские телеведущие и танцоры Мариинского театра. От него всегда пахнет хорошим одеколоном и никогда пивом.

И вот однажды, когда она привела соседкиного мужа в пример Игорю, то тот вытаращил свои неинтеллигентные глаза и, заржав, как конь, ответил ей: «Да ты что говоришь-то? Сосед — он же педик! Мне что, тоже в педики записаться?». И вот так он, ее муж судит обо всем — с точки зрения своего троечного восьмиклассного образования и колхозного ПТУ. Какой же сосед педик, если у него есть жена и ребенок? Вот так лишь бы оскорбить того, кто удачливей тебя и талантливей! Типичная люмпеновская закваска!

Еще была у Екатерины школьная подруга — Ленка. Но Ленка она была раньше, а теперь стала Элеонора. Тетка она была незамужняя, одинокая, тайком писала в разного рода журналы и газеты знакомств, мечтала выскочить замуж, а, появляясь на людях, кичилась своей свободой, выставляла из себя этакую эмансипированную леди. Все говно, которое впоследствии Игорь выслушивал, приносила в их дом она. Небрежно закурив на кухне и, плотно прикрыв перед этим дверь, чтобы Игорь не слышал, она, со знанием дела, говорила:

— Страдаешь ты, Катька со своим, «этим», — от называния имени Игоря она воздерживалась, ограничивалась лишь определением «этот», — а зачем тебе страдать? Ты баба красивая, зарплата у тебя нормальная. В наш век женщина и одна может прожить, это раньше бабе надо было цепляться за самца, чтобы выжить, а теперь?

В этом месте она надменно и цинично усмехалась. А затем начинала повествовать о своих псевдо-романах со всякого рода директорами банков и менеджерами преуспевающих фирм. Рисовала этакие сказки о прекрасных принцах на белых «мерседесах» и чудо-богатырях на черных джипах, которые носят ее на руках и посыпают золотом.

А наивная Катя слушала, открыв рот и завидуя счастливой подружке. Может быть, конечно, и была доля истины в рассказах Элеоноры, но очень, и очень небольшая. Чаще она просто нагло врала как самой себе, так и Кате. Лучше бы сказки для детей писала. Больше бы пользы было и ей и окружающим.

А-то как получается? Ну, не сложилась у нее жизнь, осталась она одна, потому что дура была, хвостом вертела, выбирала, привередничала. Не зацепилась за мужика в молодости, когда они готовы замуж взять по глупости своей. Больно разборчивая тогда была и гордая. А теперь-то кто на нее позарится, когда молодые девки подрастают, у которых грудь высока, упруга, как желе и попа не целюлитная, как у нее. Судьба нежданных встреч Элеоноры теперь была постоянно одноразовая, как шприц — чик-чирик и до свидания! А пройдет еще пара-тройка лет, и чик-чирика от нее мужикам не нужно будет, потому что кожа станет дряблой, а глаза тусклыми.

Это Элеонора понимала и от этого злилась. А чтоб не одной ей страдать от одиночества, вешала лапшу на уши и замужней Кате. Пыталась убедить и себя и подругу в том, что, так как она живет, так оно и надо, что так теперь, мол, жить модно.

И чтобы одной не страдать, подбивала к такой же жизни и Катю. А Катерина, наслушавшись ее бредней, искренне плакалась подруге в жилетку, что вот, мол, живу с мужем, плохо, и так-то, еще хуже, ссоры, мол, ежедневно. Элеонора сочувственно качала головой: «Ай-яй-яй, ай-яй-яй, вот подонок, бросай ты его! Вот я свободная и никто меня не мучает!». И Катя, прямо скажем, завидовала ей. А Элеонора, сука подлая, мы врать не будем, тоже ей завидовала. И от этой зависти, змеюка, еще больше яда Катьке в ее бокал семейной жизни подсыпала. Этим ядом Катя все больше и больше травилась.

А муж ее Игорь, если бы на тот момент он был бы тертым жизнью, мудрым мужиком, каким сейчас стал, после всей этой передряги, то взял бы Элеонору за плечи, развернул на сто восемьдесят градусов, да дал бы пинка под зад, чтобы дорогу в их дом забыла.

Но он этого не сделал, потому, что жену свою уважал и в личную жизнь ее не вмешивался. А зря. Надо вмешиваться. А если бы он слышал, чего незамужняя потаскуха его благоверной говорит, то может быть даже из окна ее, эту Элеонору выбросил. А говорила она вот, что:

— Надо тебе любовника хорошего завести, чтобы грусть разогнать. А-то так и скиснешь со своим шоферюгой неграмотным. Есть у меня один «мальчик» на примете. Своя иномарка с компьютером в салоне, окна кнопкой открываются, температуру любую можно ставит в салоне. Класс, а не машина! Сам он адвокат. Обеспечен и упакован с ног до головы. Я думаю, Катерина, что ты ему понравишься. Ты в его вкусе. Это я тебе, как подруга говорю. Оттого, что просто счастья тебе желаю, дура! А то, что же ты с твоей красотой так маешься? Чуть-чуть развеешься, если все сложится с адвокатом этим, по ресторанам дорогим походишь, а то жизнь твоя превратилась в рутину. Да, не комплексуй ты, дурочка, ведь это модно сейчас — богатого любовника иметь!

Катя на это отвечала:

— Не могу я так, Элеонора. Не могу я мужу изменять. Как это? Прятаться, врать?

— Подумаешь, — с пренебрежением отвечала Элеонора, — твой олух ничего и не заметит. Его и дома-то не бывает. А потом, ты что думаешь, что он тебе не изменят? Посмотри на проспекте Просвещения вдоль дороги, сколько малолеток стоит, сажай в машину и имей что хочешь, чуть ли не за две буханки. Где он у тебя до позднего вечера ездит? Спроси?

Катю даже затрясло от обиды, когда об этом подумала. А что если это правда, то, что Элеонора говорит? Он ей изменяет, а она, как дура! А Элеонора знай, масла в огонь подливает:

— Вот так жизнь и пройдет, ничего не увидишь, а некоторые на Кипр ездят отдыхать, а не на даче горбатятся. Потому что смелее нас и решительнее, берут от жизни все, что нужно.

В этом месте Кате надо было бы спросить, а что же ты, сука, сама на Кипр не ездишь? Не берешь от жизни все и не имеешь ничего, а только в чужую жизнь лезешь и ее хаешь? И сама бы не прочь с Игорем покувыркаться, да только он на тебя и не смотрит, а это тебя, гадину, еще больше злит! Вот сказать бы Кате так, да выгнать эту прошмандовку на фиг из своего дома, от своего очага, в который она плюет и гадит! Но Катя так не говорит ничего ей, а только слушает, да впитывает ее понос, как губка. А внутри у самой все клокочет от боли, обиды, а еще Игорь приедет, в туалет идет писать после своего пива, и журчит, как Ниагарский водопад, аж убить его хочется!

Вот так все копится, копится, а потом терпение как лопнет! И лопнуло на радость Элеоноре! Одни говорят, что это кризис среднего возраста, другие ссылаются на то, что человек все-таки существо полигамное, ему много нужно партнеров сменить за свою жизнь, но как бы там не было, Игорь остался без семьи.

Он погрузил чемоданы с коробками в багажник своего такси и отвез все это в общагу, где и не распаковывал вовсе. Раз в неделю в воскресение он приезжал к дочке, забирал Машу и гулял с ней. Катя демонстративно избегала встреч. Обычно его ждала дома теща или тесть. Они передавали Машу из рук в руки, и Игорь катал ее по городу, водил в цирк, в кафе или куда-то еще. Ну, как обычный «воскресный» папа. В будни он очень скучал по дочери, но увидеть не имел права. Так решил наш самый гуманный суд в мире.

Сотовый завибрировал в кармане. Игорь достал его и приложил к уху. Население купе посмотрело на Игоря с нескрываемой злобой. Оно, население, которое ездило в электричках, никак не могло привыкнуть к переносным телефонам и всех, кто ими обладал, считало ворюгами. Поэтому все молча вопросили Игоря: «Если ты такой крутой, то почему в электричке едешь?».

Но Игорю было не до этого, в трубке кавказец коротко и отрывисто приказал:

— Слушай и не перебивай, иначе дочь свою не увидишь! Через пять минут будет станция Пудость, ты выйдешь в тамбур, поезд остановится, ты выбросишь сумку с деньгами на перрон, а сам поедешь дальше. Если все деньги на месте и все остальное нормально, в Гатчине встретишь свою жену и дочь. Сколько баксов не досчитаемся, столько кожи с твоей дочери срежем. Понял?

Игорь покраснел от злости, люди таращились на него. Он спешно вскочил и последовал в тамбур.

— Какие гарантии того, что вы меня не обманете? – спросил он, трясясь, то ли от злости, то ли от страха за Катю и Машеньку.

— Э, мужик, ты не понял, — рассмеялся кавказец, — мы не госстрах, гарантий не даем. Не надо было тебе эти деньги брать. Не надо было. Ты червяк, ты родился червяком и умрешь, как червяк. Делай, что тебе сказали, у тебя выбора нет.

Кавказец отключился. Игорь в бешенстве заметался по тамбуру. Итак, он выкинет деньги на перрон, их кто-то подхватит, Игорь поедет дальше, а вдруг потом в Гатчине он не встретит ни Машеньку, ни Катю. Но зачем его дочь и бывшая жена бандитам, ведь деньги он им отдал? Они их отпустят. А если не отпустят?

В тамбур вошла его соседка – старушка с клюкой. Игорь перестал метаться и прижался к стене. Старушка деловито размяла папиросу «Беломор» и смачно закурила. Игорь кусал губы в отчаянии.

— Ну, что они тебе сказали? – хриплым голосом тихо спросила бабуля.

— Кто? – не понял Игорь.

— Я от Вадима, — пояснила бабуля, глядя перед собой, и не переставая курить, — удостоверение показывать не буду. На слово поверишь. В вагоне едет человек, который за тобой наблюдает. От них. Так что, уткнись носом в окно и говори тихо.

Бабуля выпускала такие клубы дыма, что вообще не было видно, что она что-то говорит. Вот уж чего-чего, а такого Игорь никак не ожидал. Он думал, что подстраховывать его будет человек пять громил, а тут горбатая бабулька с «Беломором».

— Сказали мне они сейчас на станции Пудость выбросить на перрон сумку с деньгами и ехать в Гатчину, там, мол, свою дочь и жену встречу. А если…

— Успокойся, — хрипло сказала бабуля, — делай, что велели, и не мельтеши. Не вздумай преследовать, того, кто сумку схватит. Доедем до Гатчины, и будем ждать. Ты своих, я своих.

— А где… — начал было Игорь, но старушка сказала ему:

— Всё! Делай, что велели. И со мной не заговаривай.

Она выбросила «Беломорину» в угол тамбура и пошла на свое место. Поезд приближался к станции. Игорь занервничал. Он снял сумку с плеча и теребил ремешок ручки потными ладонями. Жалко ли было ему расставаться с деньгами? С большими деньгами? Нет, он хотел от них избавиться как можно быстрее. Выкинуть из поезда, выкинуть из головы и забыть! Лишь бы только с Машей и с Катей все было нормально!

Электричка притормозила у перрона, машинист голосом робота произнес что-то невнятное, двери открылись, и Игорь выкинул сумку из двери. Ее тут же подхватил стоящий у ограждений человек, ни внешности, ни примет которого Игорь не успел запомнить. Человек перепрыгнул через парапет, нырнул в белый «Жигуль», пыхтевший вдали, и дал газу. Из второй двери того же вагона, в котором ехал Игорь, выскочил еще один человек – высокий, коренастый в длинном черном пальто, тоже перепрыгнул через парапет, подбежал к отъезжающей машине, на ходу открыл заднюю дверцу и прыгнул внутрь.

«Жигуль» взревел и скрылся из виду за поворотом станции. Игорь медленно сполз спиной по стене тамбура и обхватил голову руками. Все, что они приказали, он сделал. Значит, тот в черном пальто, что прыгнул в машину вторым сидел с ним в вагоне. И его узнали. Надо было захватить его и потребовать у бандитов обменять его на дочь и жену Игоря. Почему хваленые РУБОПовцы так не сделали? Это же так просто?

Если на вокзале в Гатчине Машеньки и Кати не будет, то где их искать? Бандитам все до фени. Они свои деньги получили, и им нет дела до того, что они обещали Игорю. Убьют, как свидетелей, за ними не заржавеет. «Ну, ладно, — сказал Игорь сам себе, — пока рано горевать, нужно идти в вагон и ждать прибытия поезда в Гатчину».

Игорь взял себя в руки, прошел по проходу и сел на свое место у окна. Поезд ехал не торопясь, мерно постукивая колесами. Бабуля дремала, опершись на костыль. Игорь закрыл глаза и тяжело вздохнул.

11
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!